На старую статью об Огиньском с упоминанием страны Белоруссии пришел пару лет спустя укоризненный отзыв: "Пожалуйста, пишите впредь не Белоруссия, а Беларусь - именно такое правильно название страны. Ирина". Орфография, натурально, оригинала. Ну не прелесть ли, в самом деле: злополучная страна Б. рискует стать в итоге лингвистическим анекдотом не хуже украинского в/на. Жаль, принципиальная Ирина не оставила по себе координат - с удовольствием процитировала бы в ответ давешнюю запись Рустема Адагамова и, может, прибавила бы пожелание раздобыть в новом году гуся для использования по назначению. Беларусь, а. Молодость моя, Белоруссия. Человек читает полуторалетней давности сентиментальный текстик про полонез Огиньского и полагает же своим священным долгом указать на столь трагическую ошибку. Зайчики, натурально зайчики.

В соседнем магазине новая продавщица, совсем юная девочка из Узбекистана, веселая и доверчивая, как щенок. Вечерами, когда я захожу за йогуртом на утро, возвращаясь с работы, мы, бывает, ведем с ней разговоры обо всем на свете. Рассказала как-то, что зная узбекский, понимает еще соседние казахский и киргизский, турецкий; заговорили о Хорезме, Хорасане, Бабур-наме, вскинулась недоверчиво: откуда вы знаете? потом вздохнула: пока училась, все читала, и хотелось еще, а теперь что же - я не спросила, но едва ли ведь, просто по возрасту, училась она дальше школы, и до смерти ее сделалось жаль.

Еще, из мелочей, купила нынче себе кольцо, серебряное с деревянной вставкой, теперь все не натешусь: верчу и так, и сяк. А до того привезла мне добрая фея еще два из Америки, прямиком от индейцев, и все мои двенадцать лет с обожанием Лизелотты Вельскопф-Генрих никуда не уходили как будто. Разыскала в книжных завалах первый том "Сыновей Большой Медведицы", в киношных - "Похороните мое сердце в Вундед-Ни", и ни того, ни другого не отваживаюсь глянуть: каникулы, и хочется историй со счастливым концом, а какой уж тут счастливый конец - чай, не "Аватар".

Столько говорю по-польски в последние дни, а еще больше слушаю, и так хорошо.

По дороге купила комплект постельного белья, прельстившись сочетанием розово-сиреневого и травянисто-зеленого - чистая детская радость: в украшенных завитушками сиреневых рамочках намалевано по огромному, с суповую тарелку листу, одна половина зеленая, другая сиреневая, под каждым листом подпись: Beautiful Leaf - и в целом это такое безумие, что невозможно было пройти мимо.

От соседей несутся из-за стенки впечатляющие телевизионные басы - господупомо-о-олимся!, - пирогами пахнет еще из подъезда, котейка извертелся под ногами: меня, меня не забудьте. Мы опять празднуем православное Рождество и наших Трех Королей сразу, даром что нет у меня освященного мела, чтобы написать на косяке, как положено, К+М+В. Православных с Рождеством, католиков с Тремя Королями, и всем всего распрекрасного.

Паскудное свойство вещать от стеснения меня когда-нибудь несомненно погубит, между тем: оставшись наедине с кем-то полузнакомым, я все норовлю ринуться в черт знает какие дебри и увлеченно в них блуждать, вещая, пока ситуация не исчерпает себя. В стеснении я страшен, одним словом, бойтесь.

И, да, никто уже, кажется, не переубедит меня в том, что камерный вокальный репертуар у романтиков очень, очень выигрывает от неакадемического исполнения. Ну вот Монюшко, "Вечерняя песня", Ирена Сантор под гитарку против академичнейшей Кристины Рорбах при фортепьянах - никаких же шансов у второй, воля ваша.

На улице форменная Лапландия; пока доковыляла в невесть какие дали (не так просто оказалось в Москве раздобыть банальную обжимку для rj-45), замерзла не просто до костей - промерзла, кажется, насквозь. В утешение и награду за подвиг повела себя в кино на пресловутый "Аватар", честно отсидела три часа и пребываю, признаться, в недоумении: форма, конечно, впечатляет, но содержание вгоняет в тоску - и не ушла-то, в основном, потому, что побоялась ковылять по ступенькам в темноте зала. Сидела, ждала, пока техника и механика победят, как положено, хорошенькую синюю Покахонтас, а выяснив, что намечается хэппи-энд, затосковала окончательно.

Но да, Лапландия: окна затянуты инеем, на улице даже сигареты не успеваешь выкурить, не замерзнув, а по вечерам мы делим кота: каждый зовет к себе, и бедолага шерстяной мечется туда-сюда, не в силах выбрать кого-то одного. К пятнице обещают ноль, а до пятницы я носа из дому не высуну больше, и не просите: буду лежать под одеялом и пересматривать любимые серии любимой "Скорой помощи", даром что знаю их наизусть.

Нового Вайду, "Аир", не знаешь, советовать ли кому или наоборот, предостерегать: лучшее, что я видела у него, и оттого особенно невыносимое - по просмотре хочется разве что напиться до беспамятства. Я, впрочем, не знаток и даже не любитель - при всей любви к Ивашкевичу едва досмотрела когда-то "Березняк": вечно-кукольный Лукашевич, вечно-шизофренический свет, многозначительные паузы - боялась, что и тут выйдет примерно то же, но нет. Получилась история, не имеющая почти никакого отношения к исходному тексту, несмотря на соблюденную внешнюю канву, имена и действия героев - но не опустевшая, скорее наполненная другим содержанием. О смерти, пропитывающей жизнь, неотделимой от нее в любое время, в любом месте. И если раньше для разговора об этом Вайде требовался шизофренический свет и кукольно умирающий в кадре Лукашевич, то теперь обошлись солнцем, рекой и аиром в начале лета - и так, конечно, даже страшнее.

Честно одолела до конца сюрреалистическое "Bye bye blackbird": ненатурально милая Изабелла Мико, ничуть не отличающаяся от себя же в "Kochaj i tańcz", вполне шаблонный юноша, отличная цыганка Нина, оказавшаяся на поверку английской актрисой, невнятный сюжет: то ли умерла девица, то ли не умерла, а если нет, то как ей это удалось, и к чему было все это в целом. Картинка, впрочем, красивая, и ладно, а на понимание кем-либо происходящего режиссер настолько не рассчитывал, что изрядные куски диалогов на языке вроде сербского идут не переведенными.

Прокатилась впервые на монорельсе, оказался совсем медленный, едва ковыляющий. На станции "Тимирязевская" за будкой контролера при турникетах притулилась упрятанная в уголок елка совершенно домашнего вида, завешенная шарами и дождиком; под елкой пооблупившиеся пластиковые Дед Мороз со Снегурочкой, ватный снег, за огромными окнами же белым-бело от снега настоящего.

Вернувшись заполночь из гостей, встречена была на пороге кличем "Там "Фантомас"!". И "Фантомас", признаем, эстетские фантазии на цирковую тему сделал одной левой: смотри, смотри, говорила Т.И., он сейчас выскочит, - и он, конечно, выскакивал.

Ну и напоследок, вон какие смешные ребятки попались с утра в ленте:
( Read more... )

Расхваленная Mała Moskwa на поверку оказалась картонной поделкой, ни один из героев которой не вызывает ничего, кроме недоумения - высматривала-высматривала неведомых достоинств да и бросила в итоге это безнадежное дело минуте на двадцатой, и как теперь переждать ритуальную гульбу с пальбой, решительно непонятно. Как там было давеча в ленте: obchodzisz święta? - chyba dookoła. Прямо и не знаю, как бы перевести шуточку.

Что никак не отменяет, безусловно, факта, что всем желаю всего наилучшего и никому - еще одного такого года, провались он совсем. С другой стороны, на правах итога можно со всей весомостью повторить трюизм от не помню кого: в конце всегда оказывается, что можешь вытерпеть куда больше, чем казалось поначалу. HNY, в самом деле.

До смерти лень умствовать, пусть так повисит себе.

Какой там нетленной, когда до конца одну бы
дотянуть, когда в черных и неученых полях – весна,
и музыка всходит из-под земли, словно зубы
дракона, по ошибке посеянные во времена

допотопные и простые, подобные льну и шерсти,
долгому полотну океана, парусу на волне,
и шестое чувство – прохладное чувство смерти –
только наклевывалось. В ледяном вине

оседали светлые крошки винного камня,
и старик, прищурившись (он еще не был слеп),
раскладывал на холстине, под бережными облаками
сыр, оливки, солоноватый ветер, вчерашний хлеб.

Для меня имя Исаака Шварца навсегда, наверное, останется связано с кадром из "Мелодий белой ночи", памятным с детства: раскрытое окно, за ним дождь, тикает метроном на подоконнике; у окна рояль, Комаки Курихара наигрывает немыслимо прекрасную мелодию, Юрий Соломин отвечает ей: но концерта еще нет. Фильм, засмотренный донельзя, музыка, заслушанная до последней ноты. Мне было лет десять, что ли, и каждый раз, когда - редко - показывали вдруг "Мелодии белой ночи", мать, смеясь, звала меня: иди уже, смотри.

Проснулась оттого, что на улице пошел дождь, пыталась вспомнить спросонья, что я и где, не вспомнила, уснула.

Пресловутый Фатих Акын, "На краю рая", оказался такой почти "Вавилон" с поправкой на масштаб и колорит; словом, лучшее в фильме - закадровый певец, имя которого произносят тремя разными способами немец, турок и русский переводчик, а четвертым пишут еще в субтитрах: Kazım Koyuncu. Стремительно осваиваю теперь турецкий, пытаясь зарегистрироваться хоть где и раздобыть еще. Язык блаженно непонятен, настолько, что даже ассоциаций не вызывает.